О чем молчат...

[фЫрк]

Сто двадцатый

Перед ней на столе лежал нож. Охотничий. КП-2. Длина клинка 164 миллиметра. Прост на вид, но удобнее и надежнее его не было, наверное, даже в коллекции отца, а она у него была немаленькая. Все сто девятнадцать ножей. Тут были и обычные кухонные, и охотничьи, и перочинные, и какие-то подарочные, толку от которых в жизни было бы ноль, даже парочка мачете красовалась за стеклом комода. И главное их достоинство было в том, что они все были идеально заточены. Отец не жалел времени на своих «острячков», как он их ласково называл, и раз в неделю он обязательно тщательно протирал каждый нож, попутно пересчитывая свою коллекцию.
В детстве она всегда с ужасом проходила мимо этого комода. То ей мерещилось, что этот кусок дерева, скалясь своими стальными зубами, движется на нее, то в ее ярком детском воображении вспыхивали картины, где дверцы комода открываются, и ножи, как стая птиц с заточенными клювами, несутся к ней и пронзают ее маленькое тело. Но все произошло немного не так. Однажды отец купил очередной нож и устраивал его на свободное место в комоде. Хоть и было в отце метр девяносто роста, чтобы добраться до верхней полки ему пришлось залезть на табурет. И тут, одно нескоординированное движение, табурет покачнулся, рука инстинктивно ухватилась за одну из дверец комода, и они все втроем (табурет, вместе с ним отец и на них сверху комод) повалились на пол.
Она, вернувшись домой с работы, не сразу зашла в комнату отца. Но вскоре ее насторожила подозрительная тишина по ту сторону двери…
Этот последний, сто девятнадцатый, нож проткнул отцу глаз, а крупный мачете послужил молотком и при падении загнал нож еще глубже в голову. Идеальное стечение обстоятельств убило отца. Кто-то пошутил, что последний нож приревновал его к другим, и дальше все пошло по сценарию «Так не доставайся ты никому». Как бы то ни было, она осталась одна. Мать умерла еще при родах, бабушки и дедушки тоже приказали долго жить, а остальных родственников она не знала, да и они, судя по всему, не горели желанием знать ее.
Вот она сидела за столом в кабинете отца и смотрела на идеально отполированный и заточенный клинок новенького ножа. Отец бы в жизни не купил его. Он был слишком бытовым для коллекции. Но она все-таки приготовила в комоде новую подставку и написала на ней «120-й».
Она взяла нож в руку. Клинок поймал отражение ее глаз. Больших, темно-зеленых, глубоких глаз, окаймленных нежным заборчиком из длинных, пушистых ресниц. Все в ней было идеально. «Красота» было ее вторым именем. Аккуратный тонкий нос с чуть приподнятым кончиком, полноватые губы, бледная, почти белая кожа, из-за чего в институте ее прозвали аристократкой… И волосы, длинные, мягкие, густые, черные волосы. Силуэт же ее тела вызывал восхищение у всех впервые видевших ее, потом они просто учились хотя бы как-то скрывать свои эмоции.
Она снова встретилась взглядом со своим отражением и сказала, будто обращаясь к нему: «У такой красоты должна быть красивая смерть. Года через три на этой идеальной коже появятся первые морщинки, идеал жизни не успеет встретить идеал смерти. Что же делать…» Она задумчиво крутила на столе нож…
Всю жизнь она посвятила живописи. Пятилетняя девочка топнула ножкой, сказав, что хочет рисовать, и папа устроил ее в художественную школу. Семнадцатилетняя девушка надула губки, сказав, что хочет в академию художеств, и папа проплатил ее обучение там. Нет, это вовсе не из-за того, что она была никудышным художником и не могла самостоятельно поступить, просто страна такая. Ее же картины были идеальны, как и она сама. Еще не окончив обучение, она начала продавать свои работы. Расходились они на ура. В свои двадцать три года она уже была одним из самых желаемых художников не только в стране, но и за границей. Но сама она была вечно недовольна своими произведениями. «В них не хватает чего-то более живого», - говорила она на какому-то интервью. Но несмотря на это, ее работы продолжали раскупаться.
Она снова взяла в руку нож, другой придвинув к себе бокал с чистой водой. Маленький быстрый укол кончиком лезвия в палец, и капелька крови несется вниз к воде, войдя в которую, создает немыслимые узоры. Она будто живет уже своей жизнью, пока не успокоится и не перестанет рисовать линии под водой. Но другая капля вновь нарушает этот покой, отчасти возвращая к жизни свою сестру…
Она зачарованно наблюдала за жизнью своей крови вне своего тела. Вторая рука положила нож и начала набирать на телефоне номер.
- Алло? Это бассейн? Можно забронировать на один час весь бассейн?... Да, завтра, желательно утром… Нет, будет только один человек… С восьми до девяти? Отлично. Спасибо.
_______________
Почти все было готово. На бортике бассейна стояла одна камера, вторая была прикреплена к стенке под водой. Канат тянулся от крепления на потолке, на другом его конце был прочно зафиксирован рюкзак, который толстой нитью пока что был привязан к трамплину, будто воздушный шар, готовый к полету. Она стояла неподалеку, осматривая свою работу. Из вещей, созданных руками человека, на ней был только чехол от ножа, к которому она пришила лямку, перекинутую сейчас через плечо. Нож, собственно, был в чехле.
Запикал таймер камеры. Значит, оставалось десять минут из оплаченного времени. Пора…
Она подошла к трамплину, притянула к себе рюкзак, продела руки, зафиксировала крепления на груди и животе и аккуратно, нежно оттолкнулась. Подождав две минуты, пока канат перестанет раскачиваться, и она спокойно зависнет над водой, она достала из ножен зеркальный клинок. Сначала сделала надрезы на кончиках пальцев рук и немного понаблюдала, как капли радостно падают в воду, начиная рисовать ее последнюю картину. Будто бы первые, пока еще неуверенные мазки художника, который еще не до конца продумал сюжет будущего шедевра.
Оставалось мало времени. Пора было брать кисть побольше и начинать заканчивать. Она крепко сжала в руке нож, коснулась пару раз своего горла, будто прицеливаясь, и одним резким движением…
_______________
Охранник бассейна открыл дверь, ведущую в помещение, на ходу громко говоря: «Время вышло, девушка, пора…» Конец фразы превратился в сдавленный хрип.
Обнаженная девушка висела над бассейном. Вода под ней постепенно все краснела и краснела. Ручейки крови текли по ее белоснежному телу. Было ясно, что перерезано горло, хотя превосходно-пышные черные волосы закрывали все лицо и шею, спускаясь волнами до середины плеч. Камера под водой в то время снимала создание идеально красивой картины, полной жизни и движения. Эксперты, изучая впоследствии эти записи, с ужасом и восхищением признавали это шедевром. В ее биографии один автор написал в заключении:
«Красота убивает изнутри. Она не может жить спокойно, пока не добьется идеальной красоты. Поэтому убивает себя, зная, что это будет красиво и идеально, как зарождение жизни и ее конец- смерть.»