Закоулки бетонных джунглей

[St.Absinthia]

О первом соглашусь с Нетаруэлл, иногда перегибаешь с описанием, они у тебя отличные, четкие, но когда увлекаешься вдруг отрываются от объекта и становится непонятно, к чему, собственно, относились.
Но это только в начале текста.

Такое приятное послевкусие, как в классических фантастических рассказах, сейчас такое редко встретишь.


Второе...по-моему, конец обрублен. Как-то больно все легко вышло, чую подвох. Подозреваю, что чего-то недопоняла.

[Husky73]

36-24-36

Когда меня спрашивают, что я делаю в Башне, я отвечаю просто – обитаю. Сказать «живу» было бы с моей стороны некоторым преувеличением. Да, преувеличением. По причинам, зависящим от меня лишь частично.


Пусть те, кто обитает в офисах наверху, подозревают меня. Подозрение это простое человеческое чувство, от которого так сложно избавиться. И они в чем-то правы, но я больше чем уверен, что даже они не до конца понимают истинные причины того, почему я никогда не предам их по своей воле. Хотя уверен, в их головах мысль о том, чтобы предать меня, наверняка проскальзывала и не раз.


Кажется, есть такой интересный термин – давление среды. В каком-то смысле я предан их делу наверное даже более искренне (если такое определение применимо в мире, погруженном в вечную тьму) чем они сами, рассматривающие предательство как один из крайних, но очень даже допустимых вариантов продолжения своего бытия или приобретения каких-то материальных благ. Так вот это самое давление среды гарантирует мою лояльность.


Среда там, снаружи. Она иногда взрыкивает мотоциклетными моторами, орет сотнями глоток толпы и рассыпается дробью перестрелок в кварталах погаже.


Иногда она молчаливо и упорно просачивается через барьеры. Среда должна держаться под постоянным контролем, совсем как в операционной, иначе она начнет контролировать тебя, а не ты ее. Она постоянно пытается просунуть свои щупальца внутрь и разрушить мир, который я для себя выбрал. И те, с кем у меня в жилах течет одинаковая кровь, являются одной из ключевых сил, составляющих эту самую негативную и опасную для меня среду.


В каком-то смысле я белая ворона и паршивая овца в своей огромной, хоть и не могу сказать, что очень уж дружной семье. Но в семье не без урода, а в семье, где уродства разной степени креативности стали своего рода фамильным бизнесом – я буду, пожалуй, наиболее последовательным и правильным уродом изо всех. Моя собственная внешность, моя ммм… религиозная принадлежность, если можно говорить так об этом, и мой персональный бизнес будут самой точной (как отражение в зеркале) девиацией, добуквенным отклонением ото всех норм, ценностей и оснований, принятых среди моих родственников.


Если говорить о семье и уродствах, то взять, к примеру, доктора Голдберга, моего давнишнего знакомого и практически протеже. Разумеется, он не просто гений, он настоящий волшебник со скальпелем и коагулятором в руках. Но увы, увы, Голдберг лишь высококлассный ремесленник и безупречные линии, которые создают его руки – не более чем работа усидчивого и толкового мастерового. Решающие штрихи, те самые, которые придают истинную живость, правдоподобие всей картине, наношу на холст я сам и только я сам.


Он не видит их, бедняга. Он не видит даже места, где их требуется нанести. Он не представляет, как и что нужно делать.


Да он и не может их увидеть, потому что он при всех своих талантах не понимает их сути, не слышит их и не видит тончайших причинно-следственных нитей, которые соединяют их. Он работает потея, ловя миллиметры. А я делаю это свободно, непринужденно, играючи, наблюдая как материал послушно следует моим рукам и полету моей фантазии. И должен отметить, над каким бы материалом я ни работал, мне еще ни разу не приходилось вспотеть.


Материал бывает разный. Созерцая его, поневоле становишься философом, впрочем, я точно так же склонен относить это на счет моего собственного багажа лет. И слушая мотивы, по которым этот материал сводит со мной знакомство, начинаешь видеть чуть большие закономерности.


Впрочем, это все философия и высокие мысли. В реальности дело обстоит гораздо прозаичнее и примитивнее.



Здесь, на восьмом и девятом этажах Башни кромсают и правят скальпелями лица, груди, задницы, руки, ноги и прочие фрагменты человеческого организма не исключая половых губ и нижних век. А я делаю на этом хорошие деньги, не имею перебоя в поставке материала для моих исследований и обеспечиваю тем самым свое существование.


Панический страх смерти. Я расцениваю это именно так.
Зеркало с безжалостностью и прямотой хорошего доктора сообщает – тук-тук-тук, кто там – ах, это увядание. Кому что, а тем, кого вижу я – катастрофа.


Экстраполируя я их вполне понимаю. Никто не хочет трахать обвисшую задницу и выводить в свет лицо из категории «не ближе трех метров». Это действительно катастрофа: деньги, комфорт, знакомства, все пропадает как сон златой. А уж какие проблемы у тех, кто привык продавать свое лицо…


И тут же звонок в клинику доктора Голдберга. Окей, мисс, ваша немного скисшая задница снова станет молодой и круглой, заодно подправим веки и подкачаем губы. Подпишите здесь, здесь и здесь. Окей, операция через неделю, до встречи, мисс. А вот вам, мистер, мы превратим расплывающуюся от старости физиономию со следами знакомства с бутылкой в образец мужественного, поджарого созревания с нотками аристократизма.


Множество раз я мысленно задавал им этот вопрос – неужели это стоит таких страданий? К чему этот страх изменений? К чему страх неизбежной смерти, которая проявляет себя этакими звоночками по всему телу. Ведь вы все равно отправитесь гнить в шести футах от поверхности зеленых лужаек кладбища в Брентвуде или на Моэм-айленд. Впрочем, у вас еще есть шанс превратиться в пинту серого порошка, который делают в Брентвудском крематории. Альтернативный исход, леди и джентльмены…


Еще одно поветрие – желание стать одной из тысяч одинаковых безмозглых кукол, вписывающихся в вожделенный стандарт 36-24-36 дюймов. Вдыхая запах их внутренностей или выгребая из-под их кожи руками горсти желто-оранжевого жира, часть которого предстоит еще запихнуть им в другие места, я иногда с трудом удерживаюсь от желания сотворить с очередной куклой что-то вроде того, что мои родственники делают со случайными жертвами или своими слугами.



Это было бы неразумно. Хотя особо омерзительные случаи умственного и морального уродства я нет-нет да и награждаю «бомбами» заложенными в эти произведения. И потом жадно слежу за новостями, дожидаясь, когда желтая пресса начнет публиковать фотографии разваливающихся физиономий и отскочивших носов. Уж простите старику такие забавы, в ваше время осталось так мало над чем можно похихикать…



Но я – мастер. И я не могу позволить себе работать плохо, оставьте это голдбергам и сонму их последователей разной степени бесталанности. Поэтому даже самая ходовая кукла у меня смотрится живой, естественной и натуральной, а не блистает как диван после смены обивки.


И, конечно же, есть случаи, к которым не прикасается даже Голдберг. Да-да, иногда мертвые лица тоже нуждаются в ремонте или смене, так сказать, дизайна. И эти особые случаи приносят очень важные контакты. Если посчитать условный «вес» моих связей и сети обязательств, в центре которой я сижу, то может оказаться так, что центр тяжести этой башни окажется с сильным смещением книзу.



Вы конечно же ожидаете рассказа о том, что подвигло меня ввязаться во всю эту камарилью, почему я отказался от общества своих собратьев и что вообще… Не буду ничего выдумывать – причина прозаична как сепсис во времена моей юности. Я люблю порядок и спокойное течение вещей, которые не мешают моему распорядку бытия и моим исследованиям. А те, кто управляет этим городом из этой башни, гарантируют мне этот самый порядок.


Обеспеченное существование, практически бесконтрольный доступ к банкам крови и гарантированная безопасность моих ммм… экспериментов и исследований, некоторые из которых требуются ребятам из офиса Финнегана. О чем еще может мечтать нормальный научно организованный мозг?



Так что вытаскиваем свежую папочку… Таак… 42 года, целевой возраст – 25. Скулы, коррекция формы стоп. А, что я говорил! Привести охваты к 36-24-36…